главная страница содержание следующая сказка
Два Ивана
| Жило-было два Ивана, два родных
брата. Старший брат был совсем умник. Младший Иван был совсем дурак,
так что все соседи говорили: «Ну, брат! видно у тебя в голове-то
слепая баба помелом вымела, да песочком посыпала!» Впрочем, все соседи любили Ивашку. «Он дурашный да покладистый! — говорили они, — положишь — лежит, поставишь — стоит». И, правду сказать, был наш Ивашка покладистый. Добреющая душа: всем со всяким делится, всякому поможет. Только не всякий пойдет к нему за помощью, потому что, известное дело, заставь дурака Богу молиться — он лоб прошибет. Казалось бы, такому дураку с голоду надо помереть или по миру побираться, а у него все шло так, что загляденье: изба новая, крепкая; две лошадки здоровых породистых; своя коровушка, двадцать голов овечек... Одним словом, живет Ивашка, как заправский мужик. Только вот жены Бог не дал. Женился было Ивашка, да жена его бросила: больно уж глуп был. Так он и жил — не то парень, не то вдовец. — Что это Ивашке за счастье, — дивятся соседи, — лошадь у него каждый год жеребится, корова каждый год телится, овцы нанесут ему ягнят! Горох ли засеет, — горох выйдет такой крупный да ядреный. Репу ли посадит — просто, репа врозь лезет. У соседей неурожай, у Ивашки нет неурожая. Точно на его ниву полосой дождь идет, углом солнце светит. Видно, правду пословица говорит: «Не родись богат, а родись удачлив». Совсем другая история с другим Иваном, с умным. Такого умного пойти да поискать — наверно, не найдешь. Каких только он штук и хитростей не придумает. Были у него на полях мочежинки, — все осушил: понаделал канавок и отвел воду. Чем только он не удобрял поля?! Весной, когда снег сходит, он всякую дрянь со двора тащит на поле: старый лапоть, тряпицу, дохлую кошку, крапиву, что по пустырям росла, словом, все, что попадется. В огороде сад развел; на капустных грядах желтофиоли рассадил, да махровые розы. На пчельнике у него разъемные ульи, складные; на крыше у него мельница вертится, для домашнего обихода муку мелет. В хлеве у него холмогорская корова по два ведра в день доит; да сорок штук мериносов шпанских, да свиньи чухонские!.. Только все у него не в прок идет. Посадит ли он пшеницу-белотурку, глядь, ее градом побьет. Разведет ли гусей голландских — все гуси переколеют. То морозом гречу положит, то червь хлеб подточит, то дождем сено сгноит. Со всех сторон беды да напасти. Нет ни в чем ему ни счастья, ни удачи. И вот завел он кур шпанских. Отличные были куры, черные, белобородые, а петух — так просто загляденье, точно конь вороной: хвост словно генеральский султан, а гребень так и пышет, как платок кумачный... И что ж?! Всех этих кур в одну ночь лиса передавила. Осталась только одна, маленькая да юркая. — Постой! — думает Иван, — я тебя, проклятая кума, изловлю; я с тебя сдеру шкуру твою поганую барыне на шубку! И вот смастерил он крепкий капкан и поставил подле лазейки. В ту же ночь попалась кумушка, да еще какая лиса-то пушистая, чернобурая, краснолапая. — А, разбойница, добыл я тебя! — радуется Иван. — Рубля два, чай, дадут за твою шкуру, а может быть и больше. А тушку я отдам Кудлашке. — А Кудлашка визжит, лает и радуется, что ей тушка достанется. Дерет с кумушки шкуру Иван. а сам песню поет. Только приходит и Иван-дурак, глядит и дивуется, какую это брат такую лису достал. — Братай милый, — говорит, — подари мне тушку. — На что, — говорит, — тебе? — Да так, — говорит, — больно она мила мне. — Есть, что ли, ее станешь? Ее, дурак, не едят люди, а Кудлашка съест. — Подари, братай, пожалуйста. Я Кудлашке мясца дам. — На, возьми! — И подарил Иван дураку тушку. Схватил дурак тушку и унес к себе. На другой день собрался Иван-умный в город, на рынок. Повезу, думает, продам шкуру, а на два рубля опять кур куплю. Выехал он со двора, глядь, а Ивашка дурашный за ним катит, лисью тушку везет. — Куда ты, дурашный? — А я, братец, тушку продавать; хорошая тушка: коль за шкуру деньги дают, так за тушку и подавно. — Ах ты, дурак, дурак! — хохочет над ним братай, потешается. — Ты бы еще крысьих тушек набрал, авось, такой же дурак и купил бы. — Крысья тушка, братай, поганая, ее грешно есть. А это, ишь ты какая!.. Мы с тобой в ней скуса не знаем, а баре все едят. Приехали братья, вышли на базар, ходят, продают. — Лисью тушку, братцы, эй, лисью тушку, народ честной, — кричал Иван-дурак, и хохочет над ним народ честной. Только в ту пору заболей царевна тяжкою немочью. а главный лекарь прописал ей лекарство мудреное: «Надо, говорит, поймать лису чернобурую, да не собаками, а капканом, и у той лисы вынуть сердце и печенку, с наговором, да запечь ту печенку и сердце в пресном пироге и дать царевне съесть рано на заре, с молитвою и приговором, — и всю болезнь как рукой снимет». И вот принялись искать чернобурую лису. Ищут, ищут по лесам, по горам, да видно, в недобрый час: где ее найдешь, да еще капканом возьмешь. Главный ловчий совсем голову потерял, ибо объявлен ему царский приказ: «Коли в два дня лису не представит, так быть ему самому в капкане, в петле глухой, что на перекладине качается». Разослал он всех доезжачих: «Ищите, дескать, лису, а то быть мне без головы». И вот рыщут, ищут. Один доезжачий и на базар пошел, а на базаре Иван дурашный орет на все горло: — Лисья тушка, по тушку, по тушку лисы чернобурой! Уцепился за него доезжачий обеими руками: — Что просишь за тушку? — Пятьдесят рублевиков, да пять алтын на чай. — Ах ты дурак!.. Это за лисью тушку-то; протри глаза-то, проснись. Что ты, разве есть ее будешь? — Нет, я, друг, ее не ем, а твое здоровье на нее, верно, ластится. Коли тебе бы она была не надобна, ты бы не торговал, а я не просил бы пятьдесят рублев. Нечего делать, повели Ивашку к главному ловчему: «Вот, дескать, пятьдесят рублев просит да пять алтын на чай». А главный ловчий: «Давайте, давайте, кричит, царская казна все заплатит». И вот отсчитали Ивану-дураку пятьдесят рубликов, да пять алтын на чай, да легонького подзатыльника вдогонку: «вот, дескать, дурак, проси впредь, да с оглядкой!» А Иван-умный целый день проходил со шкуркой; к вечеру наконец напал на купца, дал он ему за лису рубль с гривной, да и то на пятак обсчитал. — Вот, — говорит Иван-дурак брату, — я говорил, братай, что баре и лису едят... — Молчи, дурак, — говорит братай, — да Бога благодари за твое дурацкое счастье. Вот к концу лета стал Иван-умный мед ломать. Наломал он его из своих разборных ульев гибель, наложил он его в кадки, разобрал как следует и приготовился в город продавать везти. Только приходит к нему Ивашка-дурашный и дивуется, сколько братай меду наломал; а братай на это лето последнюю колоду в разъемный улей перегнал и свалил он эту колоду подле омшаника; а колода большущая, старая-престарая, трухлявая, гнилая, вся так и сыплется. — Ах, братай, — говорит Иван-дурак, — отдай ты мне эту колоду, пожалуйста, отдай. — На что тебе, дурашный, колоду. Ведь она гнилье, в огне не горит, врозь ползет, как прах сыплется. — И пнул он ногой колоду так, что она крякнула. — Ничего, братай, мне пригодится! отдай, пожалуйста! — Возьми, — говорит, — мне она даром не нужна. И вот собрался Иван-умный мед продавать везти. Глядь, а за ним Иван-дурак едет и колоду везет, рогожей ее покрыл. Запряг своего бурко, — а бурко, лошадь здоровенная, — и насилу он эту колоду прет. — Куда ты это, дурашный? — А я, братай, колоду продавать; колода большущая, может, кому-нибудь и спонадобится. — Ах ты, дурак, дурак!.. Лошадь-то только ты, дурень, измучаешь. Родятся же на свете такие олухи! Приехали братья на базар, а в тот год, как нарочно, на мед урожай приключился. Целый базар медом завален. По рублю за пуд дают, да и то за первый сорт. Ходит по базару купчина-брюхан, старый-престарый, седой-расседой, а с ним приказчик, парень степенный. Подходят они к Ивану-дураку. — Что, добрый человек, продаешь? А добрый человек вытаращил свои большущие дурацкие глаза и рот открыл, дивуется на брюхана-купца! — А я, — говорит, — гляжу на тя, да дивуюсь, ровно ты моя колода!.. — И показал он купцу колоду. — Это, говорит, мне братай подарил, я и продаю. — Ах ты, дурень, дурень!.. да и брат-то твой дурак: как это можно колоду продавать, все пчелы изведутся... А сам купчина думает: «Семка, возьму я у него колоду — вот счастье-то мне привалит. Он же этакой дурашный, должно быть блажной». И глаза у купчины разгорелись. — А что, — говорит, — друг, за колоду просишь? — Да сто рублев! — Ха! ха! ха!.. Ах ты, дурак! Да вся ей цена полтина без гривны!.. Прикрыл опять дурак колоду рогожей и шапкой тряхнул, отвернулся от купца. — Мы, дескать, знаем цену; нас не надуешь. Отвернулся от него купчина, пошел по базару, а сам все на колоду зарится. «Экой дурень, — думает. — А была бы та колода мне очень способна. Чай в первый же год она бы дала вод пчелам. А то воду им нет, все неурожай да неурожай...» Подходит опять купец к Ивану-дураку. — Ну что, — говорит, — друг, надумался ли; а я тебе, так и быть, за колоду-то дам рубль да еще поднесу тебе на купле. Молчит Иван-дурак, только знай, что за обе щеки каравай уминает. — Сто рублев! — говорит. — Коли тебе колода способна, то сто рублев не жалей: на счастье купишь. Ничего не сказал купец, отвернулся и пошел. — Что, — спрашивает он приказчика, — купить нам на счастье колоду-то или нет?.. — Отчего не купить? — гудит приказчик. Известно, счастье да удача от Бога; ну, однако, стары люди говорят, что и хорошая колода из чужой пасеки счастье приносит, а эта не из простой пасеки, — у его брата, слышишь, пчелам вод хороший. Повернулся опять купец, подошел к Ивану. — Ну, — говорит, — облюбилась мне колода, да и ты хороший человек — даю тебе десять рублей. Тащи ко мне колоду. Молчит Иван-дурак, только знай каравай уписывает. — Давай, — говорит, — сто рублев, — а то полтораста запрошу! — Ах ты, дурак, дурак! — вскинулся на него купчина. — Да ты очнись, дурашник ты, бестолочь чухонская: ведь ты за простую колоду экую цену ломишь, ведь я только так, для счастья, по нраву моему хочу купить ее! — А коли для счастья, по нраву своему хочешь купить, так ты, милый человек, ста рублев не жалей. Пожалеешь сто рублев, тысячу потеряешь. Вот что! Делать нечего... Распоясался купчина, отсчитал Иван-дураку сто рублев, да не просто, а с наговором: уж он честил, честил его на все корки, инда до тошноты. — Да ты умеешь ли, дурень, считать-то? — говорит. — Об этом не хлопочи, — говорит, — милый человек, отлично сосчитаю. И подлинно, считать был горазд Иван-дурак. А с другим братом другая история: в силу к вечеру продал он мед за двадцать рублей, да и то наполовину в долг. Едет он домой, думу думает: отчего ему во всем неудача; а Иван-дурак за ним катит, и сто рублев в кошеле брянчат. — Вот, — говорит, — братай, колоду-то ты мне подарил, — спонадобилась она: за сто рублев купцу сбыл! Посмотрел на него братай... — Плюнул бы, — говорит, — на тебя, дурака, да плевка жалко. Проходит год или два, и слух прошел по земле: говорят, царь свою волю объявляет, вызывает досужих людей, кто во что горазд, чтобы показали царю свое досужество. И точно, едут глашатаи по всей земле, царский указ объявляют: «Сведомо нам, гласит указ, что в земле есть досужие люди, кои всякие художества измышляют. Занятно нам о том ведать, дабы не одна штука, к чему ли способная, не могла даром сгибнуть. В силу сего объявляем о том воеводам и губным старостам, дабы они тех досужих людей к нам препровождали, того ради для, дабы сии люди нам свой талант показали. А для сего назначаем через три года Юрьев день, в него же будет большой сбор со всей земли и будет наше царское смотрение!» И вот прослушали царскую волю Иван-умный и Ивашка-дурашный. Задумался Иван-умный. «Что же, — думает, — недаром мне Бог ум дал. Подумаю, авось что-нибудь и надумаю». Думал он два года, на третий придумал. Смастерил он машину большую, хитрую, прехитрую: сама веет, сама мелет, сама выгребает. Дивуется весь народ на эту машину и говорит, что в ней нечистый сидит и всем делом заправляет. Настал наконец Юрьев день, царское смотрение. Собрались со всех сторон досужие люди, весь царский двор битком набили. На высоком крыльце сидят все бояре да думные дьяки, а вокруг них стоит почетная стража. И вот загудели бубны и литавры, выходит царь на смотрение, а глашатаи кричат, вызывают: — Эй, добрые люди, придите, покажите, кто во что горазд. И стали выходить добрые люди, всякий свою сноровку и уменье показывает. Кто идет с новым гудком, кто с новой балалайкой, кто с сапогами немецкими, что носки врозь выворочены. Кто просто с пирогами, что жена напекла, да впрок насушила. Но больше всего идет народ честной со всякими машинами да струментами. И было тут столько этих машин, что Иванова машина исчезла в них как капля в море, точно ее и не бывало. Только как кончилось смотрение, кто-то сзади кричит: — Эй, люди, расступитесь, я еще свое досужество покажу! И люди расступились. Идет Иван-дурак, и все на него дивуются, что за пугало такое движется. И подлинно: вырядился он хуже пугала воронья. Все, что было у него в сундуке платья, все на себя навертел; была шубка заячья, и ту надел, да не просто, а шерстью вверх: «Вот, дескать, коли царю занятно мое досужество посмотреть, так я все ему покажу: на, мол, царская милость, смотри!» И несет Иван-дурак в руках не разберешь что: взял он жердь, согнул ее в дугу, стянул ее жилой, толстой и звонкой, а к дуге прицепил-подвесил сковороды, заслонки, колокола, ширкунцы, бубенчики. Подошел Иван-дурак к царю, поклонился. Отставил одну ножку вперед, оперся на жердь, да как дернет за струну, — батюшки мои! — Дз! бум, динь, динь, бум, бум! — такой звон пошел, что все собрание покатилось со смеху; даже сам царь засмеялся. — Этакого досужества, — говорит, — мы еще не видали! Из какой ты волости, добрый человек? — Волости я не ведаю, а зовут меня Ивашка-дурашный, — и опять как дернет за струну! — Бзз, бум, динь, динь!.. — такой опять звон пошел. — Вот, дескать, — говорит, — царская милость, мое старание — любо тебе или нет?! — Любо, любо! — говорит царь. — А честный ты человек, или нет? — спрашивает царь. — Честный, честный, — говорит народ честной. — То-то и есть... лучше быть дураком да честным, чем умным да мошенником. И посмотрел тут царь на многих, и многие при этом глаза потупили. — А хочешь ли ты, — спрашивает опять царь, подумав немного, — хочешь ли ты, честный человек, быть моим казначеем?.. — Как не хотеть, вестимо, хочу, — говорит Ивашка, и поклонился царю в ноги. — А умеешь ли ты считать? — О! считать-то он горазд, всякого плута обочтет!.. — кричит народ честной. И взял царь Ивашку-дурака к себе в казначеи. А умный Иван поехал с смотренья ни с чем. Едет он и злится-злится: — Я, — говорит, — подожду, подожду, пока народ честной узнает, что за штука за такая счастье да удача, да пока дуракам счастья на свете не будет! Ну, и ждет он до сих пор, все еще не дождался! Из цикла "Сказки Кота-Мурлыки", впервые опубликована в 1872 г. Текст приведен по изданию: Сказки Кота-Мурлыки. - М.: Правда, 1991. |