Белая уточка

Много плакала княгиня, много князь ее уговаривал, заповедовал не покидать высока терема, не ходить на беседу, с дурными людьми не ватажиться, худых речей не слушаться. Княгиня обещала все исполнить.

Князь уехал, она заперлась в своем покое и не выходит.

Долго ли, коротко ли — пришла к ней женщина, казалось — такая простая, сердечная! "Что, — говорит, — скучаешь? Хоть бы на божий свет поглядела, хоть бы по саду прошлась, тоску размыкала!"

Долго княгиня отговаривалась, не хотела; наконец подумала: "По саду походить — не беда", — и пошла. А в саду, в реченьке, ключевая хрустальная вода. "Что, — говорит женщина, — день такой жаркий, солнце палит, а водица студеная — так и плещет, не искупаться ли нам здесь?" — "Нет, нет, не хочу!" А сама подумала: "Ведь искупаться — не беда!"  

Скинула сарафанчик и прыгнула в воду. Только окунулась, женщина и ударила ее по спине: "Плыви ты, — говорит, — белою уточкою!" И поплыла княгиня белою уточкою.

Ведьма тотчас нарядилась в ее платье, убралась, намалевалась и села ждать князя.

Только щенок вякнул, колокольчик звякнул — она уж бежит навстречу; бросилась к князю, целует, милует. Он обрадовался, сам руки протянул и не распознал ее.

А белая уточка нанесла яичек, вывела деточек: двух хороших, а третьего заморышка, и деточки ее вышли — ребяточки. Она их вырастила, стали они по реченьке ходить, злату рыбку ловить, лоскутики сбирать, кафтаники сшивать, да выскакивать на берег, да поглядывать на лужок.

"Ох, не ходите туда, дети!" — говорила мать. Дети не слушают; нынче поиграют на травке, завтра побегают по муравке, дальше, дальше — и забрались на княжий двор.

Ведьма чутьем их узнала, зубами заскрипела. Вот она позвала деточек, накормила-напоила и спать уложила, а сама велела разложить огонь, навесить котлы, наточить ножи.
 

Легли два братца и заснули, — а заморышка, чтоб не застудить, приказала им мать в пазушке носить, — заморышек-то и не спит, все слышит, все видит.

Ночью пришла ведьма под дверь и спрашивает: "Спите вы, детки, или нет?" Заморышек отвечает: "Мы спим — не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати: огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!" — "Не спят!"

Ведьма ушла, походила-походила, опять под дверь: "Спите, детки, или нет?" Заморышек опять говорит то же: "Мы спим — не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати: огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!" — "Что же это всё один голос?" — подумала ведьма, отворила потихоньку дверь и видит: оба брата спят крепким сном; она тотчас обвела их мертвой рукой — и они померли.

Поутру белая уточка зовет деток — детки не идут. Зачуяло ее сердце, встрепенулась она и полетела на княжий двор.

На княжьем дворе белы, как платочки, холодны, как пласточки, лежат братцы рядышком. Кинулась она к ним, бросилась, крылышки распустила, деточек обхватила и материнским голосом завопила:

Кря, кря, мои деточки! Кря, кря, голубяточки! Я нуждой вас выхаживала, Я слезой вас выпаивала, Темную ночь недосыпала, Сладок кус недоедала!

"Жена, слышишь небывалое? Утка приговаривает!" — говорит князь. — "Это тебе чудится! Велите утку со двора прогнать!" Ее прогонят, она облетит да опять к деткам:

Кря,  кря, мои деточки! Кря,  кря, голубяточки! Погубила вас ведьма старая, Ведьма старая, змея лютая, Змея лютая, подколодная Отняла у вас отца родного, Отца родного — моего мужа, Потопила нас в быстрой реченьке, Обратила нас в белых уточек, А сама живет — величается!

"Эге!" — подумал князь и закричал: "Поймайте мне белую уточку!" Бросились все, а белая уточка летает и никому не дается; выбежал князь сам — она к нему на руки пала.

Взял он ее за крылышко и говорит: "Стань, белая береза, у меня позади, а красная девица — впереди!" Белая береза вытянулась у него позади, а красная девица стала впереди, и в красной девице князь узнал свою молодую княгиню!

Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды живящей, в другой — говорящей. Сорока слетала, принесла воды.

Сбрызнули деток живящею водою — они встрепенулись, сбрызнули говорящею — они заговорили!

И стала у князя целая семья, и стали они жить-поживать, добро наживать, худо забывать.

А ведьму привязали к лошадиному хвосту и размыкали по полю: где оторвалась нога — там стала кочерга, где рука — там грабли, где голова — там куст да колода; налетели птицы — мясо поклевали, поднялись ветры — кости разметали, и не осталось от нее ни следа, ни памяти.